После Воздвижения через неделю продал я сено по тридцать копеек за пуд, добровольно... Да... Хорошо... Только это, значит, везу я утром сено добровольно, никого не трогаю; в недобрый час, гляжу - выходит из трактира староста Антип Седельников. "Куда везешь, такой-сякой?" - и меня по уху.

А у Кирьяка мучительно болела голова с похмелья, и ему было стыдно перед братом.

- Водка-то что делает. Ах, ты, боже мой! -бормотал он, встряхивая своею больною головой.

Уж вы, братец и сестрица, простите Христа ради, сам не рад.

По случаю праздника купили в трактире селедку и варили похлебку из селедочной головки. В полдень все сели пить чай и пили его долго, до пота, и, казалось, распухли от чая, и уже после этого стали есть похлебку, все из одного горшка. А селедку бабка спрятала.

Вечером гончар на обрыве жег горшки. Внизу на лугу девушки водили хоровод и пели. Играли на гармонике. И на заречной стороне тоже горела одна печь и пели девушки, и издали это пение казалось стройным и нежным. В трактире и около шумели мужики; они пели пьяными голосами, все врозь, и бранились так, что Ольга только вздрагивала и говорила:

- Ах, батюшки!..

Ее удивляло, что брань слышалась непрерывно и что громче и дольше всех бранились старики, которым пора уже умирать. А дети и девушки слушали эту брань и нисколько не смущались, и видно было, что они привыкли к ней с колыбели.

Миновала полночь, уже потухли печи здесь и на той стороне, а внизу на лугу и в трактире всё еще гуляли. Старик и Кирьяк, пьяные, взявшись за руки, толкая друг друга плечами, подошли к сараю, где лежали Ольга и Марья.

- Оставь, - убеждал старик, - оставь... Она баба смирная... Грех...

- Ма-арья! - крикнул Кирьяк.

- Оставь... Грех... Она баба ничего.

Оба постояли с минуту около сарая и пошли.

- Лю-эблю я цветы полевы-и! - запел вдруг старик высоким, пронзительным тенором. - Лю-эблю по лугам собирать!